* * *

Вой сирены растет, и мичман Вальронд стряхивает сон. Даже не сон, а дремоту, вернее - остатки дремоты. Первым делом - взгляд на стакан, обмазанный изнутри маслом; стакан доверху полон тараканов - и сразу летит в иллюминатор. Рука привычно дергает грушу звонка, после чего - за переборкой - тихие, но четкие шаги ночной вахты.

- Павлухин, - спрашивает мичман, зевая, - где он сейчас?

- Как всегда, ваше благородие: начнет с англичан, потом французов обойдет, а в конце уж и к нам, православным.

Мичман пружиной срывается с койки; тонкие сиреневые кальсоны плотно облегают его сытые ляжки. Павлухин, пользуясь интимностью обстановки, спрашивает:

- А вот, господин мичман, насчет Тулона-то как?

- Это где напечатано?

- Да на баке у фитиля матросы печатают.

Вальронд отмахнулся:

- "Баковый вестник" - издание нелегальное и цензуре не подлежит... Разве ты не видишь, что Адмиралтейство пустило нас на износ? Коробка старая - жалеть нечего. Пока от нас бульбочка на воде не останется, мы будем плавать, Павлухин... Давай, гальванный, буди попа. А я, кажется, успею под душ!

В офицерской ванной Вальронд разглядывает в зеркало свое лицо молодое, с крупным носом; родимое пятно на щеке мичмана придает лицу особую пикантность, почти девичью. Вскрикнув от холода, он прыгает под соленый дождик забортной воды. С наслаждением моется. Мичман молод и счастлив - ему очень хорошо.

Павлухин тем временем выдирает из ужасной беспробудности крейсерского отца Антония:

- Ваше преподобие! Эй, отец Антоний... Да сколько же трясти можно? Гробовщик сюда режет... полным ходом, говорю!

- Сколько? - И священник нехотя открывает глаз.

- Узлов пятнадцать дает.

Священник сует себе в бороду толстую папиросу, говорит тускло:

- Зафитили! - И глядит в иллюминатор, следя за разворотом эсминца. Рази ж это пятнадцать? Барахло ты, гальванер, а не матрос. Тебе бы в студенты пойти...